Агроусадьба Любель Поль

Агроусадьба Любель Поль

Активный отдых Верховая езда Экологическая конная тропа Ночлег, баня для камерных компаний

vsemdobra.su

«ВОЗМОЖНО, МЫ ОДНО ИЗ ПОСЛЕДНИХ ПОКОЛЕНИЙ HOMO SAPIENS» — ЮВАЛЬ НОЙ ХАРАРИ

vsemdobra.su «ВОЗМОЖНО, МЫ ОДНО ИЗ ПОСЛЕДНИХ ПОКОЛЕНИЙ HOMO SAPIENS» — ЮВАЛЬ НОЙ ХАРАРИ Отрезвляющая речь израильского историка, в которой...

Конная база "Аванпост"

i.gifer.com

i.gifer.com

i.gifer.com

Econet.ru

Однажды, я спросила очень успешную состоявшуюся женщину, в чем её секрет. Она улыбнулась и ответила:
«Успех пришёл, когда я решила оставить мелкие битвы для мелких бойцов:
Я перестала бороться с теми, кто сплетничал обо мне ...
Я перестала бороться с родственниками ...
Я перестала бороться за любовь и внимание ...
Я перестала сражаться за свои права с хамами ...
Я перестала бороться, чтобы угодить всем ...
Я оставила эту борьбу тем, кому больше не за что воевать ...
Я стала бороться за
моё видение,
мои мечты,
мои идеи и
мою судьбу.
День, когда я отказалась от мелких битв, - это день, когда я стала успешной и гораздо более счастливой».(с)

Некоторые битвы не стоят вашего времени.
Выбирайте то, за что вы сражаетесь с умом.

Ассоциация "Росплемконзавод"

ОНА РИСОВАЛА ЛОШАДЕЙ ВСЮ ЖИЗНЬ

Единственным источником информации о Е.А. Петраковой служит рассказ лично знавшей ее Екатерины Сергеевны Тугай, записанный мною в Ашхабаде в 1987 году. В небольшой квартирке, куда привела меня Мария Даниловна Черкезова, как мне запомнилось, все стены были увешаны головками лошадей и собак, исполненных пастелью в нежных охристых тонах, вышивками цветочных букетов. На всех поверхностях лежали ослепительно-белые кружевные салфетки и, конечно же, фарфоровые статуэтки во главе с пресловутыми слониками – полный набор уюта, а тогда он назывался «мещанством».
Вот что удалось воссоздать по коротким записям. Елена Александровна Петракова, дочь артиллерийского генерала, родилась в Ташкенте, предположительно в 90-х годах XIX века. В четыре года села на лошадь и с тех пор лошади и собаки стали ее самым большим увлечением. Судя по всему, молодая Елена обладала своенравным характером, была смелой и независимой. О характере Елены Александровны говорит и тот факт, что она, вопреки воле отца (о матери не упоминалось), в 1913 году бежала с будущим мужем, офицером В.А. Пяновским в Чалпан Ата, воспользовавшись случаем, когда отец по служебным делам отбыл в Оренбург. С собой она взяла двух кобыл, а Пяновский – двух жеребцов, на них-то они и ускакали.
Пяновский имел свой небольшой конный завод в горах Киргизии (будущий Иссык-Кульский), заведовал случным пунктом в городе Пржевальске, организованном в 1911 году. Он занимался улучшением местной киргизской лошади путем скрещивания с английской скаковой, увлекался фотографией. (О нем в статье В. Краснова «Коневодство в Туркестане», 1912 г. имеется следующая характеристика: « …(капитан) В.А. Пяновский, Г.А. Мазан – вот люди, которые занесли свои имена на скрижали истории коневодства в Туркестанском крае. Что же их просили, их назначали? Нет, они сами просили, хлопотали, устраивали. Они, как Пяновский и Мазан, отказались от движения по службе, прибавки жалования, чинов, орденов и отдались своему делу на пользу родине. Пяновский, ведя жеребцов зимою 1910 года в бураны, во время землетрясения, рисковал здоровьем и жизнью».) Вместе с мужем Е.А. Петракова-Пяновская вела активную пропаганду чистокровной верховой породы. С этой целью устраивались скачки, в которых она сама участвовала наравне с мужчинами, в том числе и на дистанцию 50 километров, где заняла второе место. Рисование было еще одним ее увлечением, рисовала она только лошадей и собак, причем исключительно акварелью и пастелью, масло не любила. Это также добавляет штрих к портрету Елены Александровны, создавая натуру тонкую, романтическую.
После революции завод был отдан добровольно государству, овдовевшая в 1923 году Е.А. Петракова переехала в Самарканд, где работала зоотехником в ГЗК. С 1937 года Елена Александровна жила в Ташкенте, основным источником существования было рисование, она принимала заказы от частных лиц и организаций. Во время войны заказы прекратились, стало трудно жить, она переехала в Джизакский конный завод, где очень бедствовала. Затем переехала в Ташкентский конный завод, где умерла в 1952 году.
Многочисленные работы Петраковой разбросаны по рукам, многие погибли из-за хрупкости бумаги, на которой были написаны. Нас особенно интересуют изображения ахалтекинских лошадей, их Петракова не могла не заметить с ее пристрастием к утонченной кровной лошади. Действительно, широко известно изображение Бойноу, сделанное ею с фотографии, оно помещено в первом томе ГПК, книге «Конские ресурсы СССР», иллюстрирует статьи В.О. Витта. Своими глазами Елена Александровна видела Меле, когда он скакал в Ташкенте, здесь она его и рисовала. У В.П. Шамборанта сохранялся портрет Факирпельвана, его унаследовал А.С. Климук. Второе изображение Бойноу, выполненное в 1942 году, в очень плачевном состоянии директор Ашхабадского ипподрома Н.П. Потехин в 1986 году подарил Т.Н. Рябовой, она, в свою очередь, передала, отреставрировавшей его, Ю.Н. Кузнецовой, сейчас портрет находится в Казахстане у Я.Я. Дик.
Позже Екатерина Сергеевна написала свои воспоминания о Петраковой, которые приводятся здесь дословно.
Впервые я увидела Елену Александровну Пяновскую, когда мне было шесть лет. В 1924 году мы жили в поселке Чалпан-Ата. Родители занимались коневодством, а в среде коневодов имя Пяновской было на слуху у всех.
Помню очень сильное впечатление от первой встречи с нею. В Чалпан-Ата пронесся слушок, что приезжает сама Пяновская посмотреть лошадей. И вскоре она появилась в черном костюме амазонки. Ей вывели скакуна норовистого, злого. Она легко взлетела на него и помчалась, далеко опередив сопровождающих ее мужчин. Яркая, элегантная, цыганского типа женщина вызывала всеобщий интерес и восхищение. А для меня она была амазонкой из сказки, кто мог предположить, что судьба сведет нас и подружит.
Пяновская прожила незаурядную жизнь, знала богатство и нищету, взлеты и падения. Из состоятельной семьи, любимая генеральская дочь, потом избалованная вниманием жена полковника царской армии. А закончила жизнь в бедности. Но как бы трудно ей не приходилось, лошадям она была предана бесконечно.
Трудно сказать, с каких пор она стала их рисовать. Во всяком случае, рассказывала, что, когда в четырехлетнем возрасте заболела, то ей в комнату приводили жеребца, чтобы показать ему, как девочка пьет лекарство. Наверное, уже тогда лошади заменили ей детские игрушки.
Всю жизнь Елена Александровна рисовала лошадей. Кистью, карандашом, углем, всем, что было под рукой. Она оставила после себя сотни, тысячи картин, которые разошлись по музеям и частным собраниям.
Перед войной она работала в Самарканде, в госконюшне. Но шли повальные аресты и ее вежливо попросили уехать. Директор госконюшни Шкургин боялся, что и его репрессируют из-за того, что приютил "генеральшу". И Елена Александровна переехала в Ташкент, зарабатывала на пропитание продажей своих картин. Спрос на них был огромный, отбою от заказчиков не было, платили ей за работу много, не торгуясь. Но началась война, и все изменилось. Большинство конезаводов перестали существовать. Пяновская переехала в Джизакский конный завод. Встретили ее там настороженно. Жила в конюшне, голодала. Заказов, естественно, не было, а свою небольшую зарплату тратила на списанных больных лошадей, покупала зерно, люцерну, выхаживала их. Но главное, что угнетало – образ врага. В ней видели выходца из буржуазной среды, ее окружала человеческая ненависть. Она болела, ослабла.
Как-то после войны прислала письмо Шкургину, он уже работал директором Ташкентского конного завода №68: «Заберите меня, я опухла от голода. Не отказывайтесь от меня, я еще целую картинную галерею нарисую». Ее пригласили.
Мы ждали ее. Видим, едет по дороге всадник. Подъехал ближе – оказывается Елена Александровна, верхом на пегой лошаденке. Подбежали к ней, бережно сняли с лошади, она очень ослабла от недоедания и долгой дороги. Ей были рады, все старались ее подкормить. Определили ее конюхом, зарплата, конечно, мизерная, но была возможность обеспечивать ее продуктами со склада по твердым ценам, что помогало ей сводить концы с концами.
Я работала в Ташкентском заводе зоотехником, жили мы с Пяновской рядом и все свободное время проводили вместе. Обычно она рисует, а я сижу и рассматриваю альбомы со старыми фотографиями. Помню, на одной фотографии – стол, накрытый в саду к чаю, на нем огромный самовар с заварным чайником сверху, а через стол на лошади прыгает казак. Фотограф запечатлел момент полета. Вокруг люди – веселые, нарядные, среди них и Елена Александровна, красивая, беспечная. А передо мной сидела старая, изможденная женщина и самозабвенно рисовала.
Писала она в основном животных – лошадей и собак. И что интересно, рисовала их по памяти, не с натуры, по фотографиям, с картинок. За небольшое время действительно создала целую галерею картин, щедро раздаривала их. У меня тоже до сих пор хранятся две ее работы.
Потом я уехала в Туркмению. Некоторое время мы переписывались, затем она перестала отвечать на мои письма. Позже узнала, что она умерла. Рассказывали, когда зашли в ее комнату, то поразились запасам перловой крупы и подсолнечного масла. Видно, ее мучил вечный страх перед голодом. Наголодалась, намерзлась от людской неприязни.
Картины ее не остались беспризорными. Для них специально построили в конном заводе помещение, где они хранились.

В годы перестройки Ташкентский конный завод был разграблен, как и картинная галерея.

Юлия Кузнецова
Фото музея коневодства

МирАлиС

Меня везли на кресле по коридорам областной больницы.
- Куда? – спросила одна медсестра другую. – Может, не в отдельную, может, в общую?
Я заволновалась.
- Почему же в общую, если есть возможность в отдельную?
Сестры посмотрели на меня с таким искренним сочувствием, что я несказанно удивилась. Это потом я узнала, что в отдельную палату переводили умирающих, чтобы их не видели остальные.
- Врач сказала в отдельную, – повторила медсестра.
Я успокоилась. А когда очутилась на кровати, ощутила полное умиротворение уже только от того, что никуда не надо идти, что я уже никому ничего не должна, и вся ответственность моя сошла на нет. Я ощущала странную отстраненность от окружающего мира, и мне было абсолютно все равно, что в нем происходит. Меня ничего и никто не интересовал. Я обрела право на отдых. И это было хорошо. Я осталась наедине с собой, со своей душой, со своей жизнью. Только Я и Я. Ушли проблемы, ушла суета и важные вопросы. Вся эта беготня за сиюминутным показалась настолько мелкой по сравнению с Вечностью, с Жизнью и Смертью, с тем неизведанным, что ждет там, за небытием…
И тогда забурлила вокруг настоящая Жизнь! Оказывается, это так здорово: пение птиц по утрам, солнечный луч, ползущий по стене над кроватью, золотистые листья дерева, машущего мне в окно, глубинно-синее осеннее небо, шумы просыпающегося города – сигналы машин, спешащее цоканье каблучков по асфальту, шуршание падающих листьев… Господи, как замечательна Жизнь! И я только сейчас это поняла…
- Ну и пусть, - сказала я себе. – Но ведь поняла же. И у тебя есть еще пара дней, чтобы насладиться ею и полюбить ее всем сердцем.
Охватившее меня ощущение свободы и счастья требовало выхода, и я обратилась к Богу, ведь он был ко мне уже ближе всех.
- Господи! – радовалась я. – Спасибо тебе за то, что ты дал мне возможность понять, как прекрасна Жизнь, и полюбить ее. Пусть перед смертью, но я узнала, как замечательно жить!
Меня заполняло состояние спокойного счастья, умиротворения, свободы и звенящей высоты одновременно. Мир звенел и переливался золотым светом божественной Любви. Я ощущала эти мощные волны ее энергии. Казалось, Любовь стала плотной и в то же время мягкой и прозрачной, как океанская волна. Она заполнила все пространство вокруг, даже воздух стал тяжелым и не сразу проходил в легкие, а втекал медленной, пульсирующей водой. Мне казалось, все, что я видела, заполнялось этим золотым светом и энергией. Я Любила! И это было слиянием мощи органной музыки Баха и летящей ввысь мелодии скрипки.
Отдельная палата и диагноз «острый лейкоз четвертой степени», а также признанное врачом необратимое состояние организма имели свои преимущества. К умирающим пускали всех и в любое время. Родным предложили вызывать близких на похороны, и ко мне потянулась прощаться вереница скорбящих родственников. Я понимала их трудности: о чем говорить с умирающим человеком? Который, тем более, об этом знает. Мне было смешно смотреть на их растерянные лица. Я радовалась: когда бы я еще увидела их всех! А больше всего на свете мне хотелось поделиться любовью к Жизни – ну разве можно не быть от этого счастливым! Я веселила родных и друзей, как могла: рассказывала анекдоты, истории из жизни. Все, слава богу, хохотали, и прощание проходило в атмосфере радости и довольства. Примерно на третий день мне надоело лежать, я начала гулять по палате, сидеть у окна. За сим занятием и застала меня врач, сначала закатив истерику по поводу того, что мне нельзя вставать.
Я искренне удивилась:
- Это что-то изменит?
- Нет, - теперь растерялась врач. – Но вы не можете ходить.
- Почему?
- У вас анализы трупа. Вы и жить не можете, а вставать начали.
Прошел отведенный мне максимум – четыре дня. Я не умирала, а с аппетитом лопала колбасу и бананы. Мне было хорошо. А врачу было плохо: она ничего не понимала. Анализы не менялись, кровь капала едва розоватого цвета, а я начала выходить в холл смотреть телевизор.
Врача было жалко. Любовь требовала радости окружающих.
- Доктор, а какими вы бы хотели видеть эти анализы?
- Ну, хотя бы такие. – Она быстро написала мне на листочке какие-то буквы и цифры. Я ничего не поняла, но внимательно прочитала. Врач посмотрела на меня, что-то пробормотала и ушла.
В девять утра она ворвалась ко мне в палату с криком:
- Как вы это делаете?!
- Что я делаю?
- Анализы! Они такие, как я вам написала.
- А-а! Откуда я знаю? Да и какая, на фиг, разница?
Лафа кончилась. Меня перевели в общую палату. Родственники уже попрощались и ходить перестали.
В палате находились еще пять женщин. Они лежали, уткнувшись в стену, и мрачно, молча и активно умирали. Я выдержала три часа. Моя Любовь начала задыхаться. Надо было что-то срочно делать. Выкатив из-под кровати арбуз, я затащила его на стол, нарезала и громко сообщила:
- Арбуз снимает тошноту после химиотерапии.
По палате поплыл запах свежего снега. К столу неуверенно подтянулись остальные.
- И правда снимает?
- Угу, - со знанием дела подтвердила я, подумав: «А хрен его знает».
Арбуз сочно захрустел.
- И правда, прошло, - сказала та, что лежала у окна и ходила на костылях.
- И у меня… И у меня… - радостно подтвердили остальные.
- Вот, - удовлетворенно закивала я в ответ. – Как-то случай у меня один был… А анекдот про это знаешь?
В два часа ночи в палату заглянула медсестра и возмутилась:
- Вы когда ржать перестанете? Вы же всему этажу спать не даете!
Через три дня врач нерешительно попросила меня:
- А вы не могли бы перейти в другую палату?
- Зачем?
- В этой палате у всех улучшилось состояние. А в соседней много тяжелых.
- Нет! – закричали мои соседки. – Не отпустим.
Не отпустили. Только в нашу палату потянулись соседи, просто посидеть, поболтать, посмеяться. И я понимала почему. Просто в нашей палате жила Любовь. Она окутывала каждого золотистой волной, и всем становилось уютно и спокойно. Особенно мне нравилась девочка-башкирка лет шестнадцати в белом платочке, завязанном на затылке узелком. Торчащие в разные стороны концы платочка делали ее похожей на зайчонка. У нее был рак лимфоузлов, и мне казалось, что она не умеет улыбаться. А через неделю я увидела, какая у нее обаятельная и застенчивая улыбка. А когда она сказала, что лекарство начало действовать и она выздоравливает, мы устроили праздник, накрыв шикарный стол. Венчали его бутылки с кумысом, от которого мы быстро забалдели, а потом перешли к танцам. Пришедший на шум дежурный врач ошалело смотрел на нас, после сказал:
- Я тридцать лет здесь работаю, но такое вижу первый раз.
Развернулся и ушел. Мы долго смеялись, вспоминая выражение его лица. Было хорошо.
Я читала книжки, писала стихи, смотрела в окно, общалась с соседками, гуляла по коридору и так любила все, что видела: книгу, компот, соседку, машину во дворе за окном, старое дерево. Мне кололи витамины. Надо же было что-то колоть. Врач со мной почти не разговаривала, только странно косилась, проходя мимо, и через три недели тихо сказала:
- Гемоглобин у вас на 20 единиц выше нормы здорового человека. Не надо его больше повышать.
Казалось, она за что-то сердится на меня. По идее, получалось, что она дура и ошиблась с диагнозом, но быть этого никак не могло, и она это тоже знала.
А однажды она мне пожаловалась:
- Я не могу вам подтвердить диагноз. Ведь вы выздоравливаете, хотя вас никто не лечит. А этого не может быть.
- А какой у меня диагноз?
- Я еще не придумала, - тихо ответила она и ушла.
Когда меня выписывали, врач призналась:
- Так жалко, что вы уходите, у нас еще много тяжелых.
Из нашей палаты выписались все. А по отделению смертность в этом месяце сократилась на 30 процентов.
Жизнь продолжалась. Только взгляд на нее становился другим. Казалось, что я начала смотреть на мир сверху, и потому изменился масштаб обзора происходящего. А смысл жизни оказался таким простым и доступным. Надо просто научиться любить, и тогда твои возможности станут безграничными, а все желания сбудутся, если ты, конечно, будешь эти желания формировать с любовью. И никого не будешь обманывать, не станешь завидовать, обижаться и желать кому-то зла. Так все просто и так все сложно.
Ведь это правда, что Бог есть Любовь. Надо только успеть вспомнить, что ты – Бог!..

(c) Людмила Ламонова " Успеть вспомнить"

Иллюстрация Maria Magdalena Oosthuizen

Want your business to be the top-listed Gym/sports Facility in Pinsk?

Click here to claim your Sponsored Listing.

Location

Telephone

Address


Любель-Поль
Pinsk
225751